Святителю отче наш Николае, моли Бога о нас!
 
 

 
 
 



Палач

- Так вы что, монархист, что ли, товарищ начальник ЧК?
- Конечно. Русский человек, если не монархист, то болван,
причем болван не русский.

(Олег Зоберн. "Солома")

Глава первая
В преддверии...

- Нет-с, милостивый государь, вы заблуждаетесь! - сельский учитель разволновался так, что кровь к лицу прилила, и даже указательный палец вверх поднял. - Хотя я прекрасно понимаю вас. И поверьте, лично к вам отношусь с глубочайшим уважением, да-с. Но... вы...
- Да что там, господин учитель, - снисходительно отвечал молодой человек, одетый с этакой барской небрежностью. Развалившись в кресле, он с полуулыбкой следил взглядом за учителем, совершавшим нервную прогулку от окна к двери. - Что там... говорите прямо. Мы - пережитки, болезненные наросты на Российском теле, которые должны или качественно перерождаться или совсем вырождаться, так?
- Да... если вам угодно, так-с!
Учитель достал платок, поднес к лицу и раздумчиво положил обратно в карман.
- Жара-то какая, - заметил высокий темноволосый юноша, стоящий у открытого окна, из которого в комнату вместе с теплым ветром вливался дурман майских ароматов. На юношу спорящие не обратили внимания, увлекшись беседой.
- В чем-то вы возможно и пра-авы, - растягивал слова сидящий в кресле. - Дворянство наше и впрямь мельчает, и поверьте мне, в том, что род мой от Рюрика ведет начало, я не вижу никакого повода для чванства. Но, согласитесь, господин учитель, дворянство было и есть опора трона...
- Вот оно! - с торжеством возгласил учитель, вновь вытягивая к потолку палец. - Опора трона, да-с! Опора того, что исчерпало себя о-кон-ча-тель-но. Изничтожило и скоро рухнет под собственной тяжестью...
- Так вы республика-а-анец! - обрадовался его собеседник. - Как же я сразу не догадался? Иловайский! - он перевел взгляд томных оливковых глаз на юношу у окна. - Прости, ты что-то сказал?
- Слишком жарко для мая, - отозвался тот. - Не выношу жару. Быть может потому, что мне она напоминает о вечном пекле...
Тут сидящий в кресле еще больше обрадовался.
- Вы слышали, господин учитель, граф нам угрожает геенной, каково?
- Я не шучу, Пьер, - серьезно произнес Иловайский.
Учитель бросил на него сердитый взгляд.
- Вы, конечно, вправе смотреть на меня с презрением, граф, однако...
- Оставьте, сударь, - Пьер доброжелательно смотрел на учителя. - Иловайский вовсе не презирает вас, просто он неисправимый монархист, причем - Православный. Это случай совсем уж тяжелый, излечению не подлежащий... Что касается меня, то в душе я такой же республиканец, как и вы, но... только не в России! Наш мужичек, поверьте, республику не переварит! Ему батюшка нужен! Батюшка-поп на приходе, батюшка-Царь на троне, не то в стеньки, в пугачи подастся... Эх, но батюшка-то нужен сильный, истинно железный, не такой как наш нынешний... А ты, граф, глазами не сверкай. Разве не так?
- Я - офицер, - возразил Иловайский. - Присягал Государю Николаю Александровичу. Мой долг - защищать честь моего Императора... Хотя... пожалуй, на таких сплетников, как ты, лучше и силы-то не тратить.
И, мгновенно успокоившись, юный граф вновь отвернулся к окну. Пьер с видимой неохотой оторвал от кресла слишком тяжелое для его лет тело, подошел к приятелю, полуобнял его за плечи.
- Вчерашний маленький юнкер, а туда же... Мы-то, может и сплетники, а вы - крикуны... ладно. Куда смотришь-то так? Эге! Вот и еще гости званные пожаловали!

Молодой аристократ Пьер несколько дней назад приехал из Петербурга к своей двоюродной тетке, бездетной вдове, в ее поместье на Украине. Приехал не один, а с другом детства, Костей Иловайским, с которым не раз уже бывал здесь. Тетушка недоумевала: "Странный граф Константин Петрович, то молчит подолгу, то говорит без умолку, а вообще - себе на уме".
Сегодня на обед Пьер пригласил местную интеллигенцию - сельского учителя, получившего образование в Москве и попытавшегося пролезть в юных летах в великие спасители народа. Но после первой же неприятной истории, в которую самоотверженно впутался, он, счастливо увернувшись, дал деру из Москвы к родным на Украину, и решил, что лучше уж вложить горящее любовью к свободе сердце в обучение местных ребятишек, чем вновь попасть в какую-нибудь опасную компанию революционеров-террористов... Водя знакомство с учителем, Пьер тешил демократические струнки своего сердца, которые ("увы!") в силу служебного положения затрагивать ему не следовало бы.
Приглашено было на обед и местное духовенство в лице священника отца Маркела, а с ним - дочь его, но, как понял Костя Иловайский, - приглашена была дочь, а уж ради нее и батюшка.
Не в первый раз увидел сегодня граф золотоволосую, полноватую красавицу Алену, так и светящуюся, словно от внутреннего солнышка, и на душе вновь стало тяжко. А когда он поймал обращенный на поповну взгляд своего приятеля, так просто гадко стало... И все-таки рад он был, что она здесь, больше, чем рад! Ее отец, батюшка Маркел, тоже нравился чем-то молодому графу...
И за столом учитель не унимался.
- Да-с, дворянство и привилегии все надо отменить! Здесь присутствующие, со мною, конечно, не согласны, вижу. Но я свободный гражданин и имею право на свободу слова! Конечно, граф, вам неприятно, что вы сидите за одним столом с крестьянским сыном, однако ж...
- Извините, что перебиваю вас, господин учитель, - Иловайский в раздумье помолчал и, не торопясь, продолжил. - Упомянутая вами тема волнует вас, а не меня, раз вы так много об этом говорите. Я, напротив, уважаю крестьянство, и никогда бы не побрезговал сесть за стол с мужиком. Но отчего же вы, скажите мне, сами землю-то не пашете? Отчего вы отступились от вашего сословия?
- Я-с?! Да я... я - сын народа, я просвещения хочу! Прос-ве-ще-ния! Народу надо учиться, надо отстать наконец от дикости, от религиозных предрассудков...
- Тысяча лет Православия на Руси - не предрассудок! А насчет просвещения в вашем понимании... - Иловайский преувеличенно выказал удивление. - То есть оторвать темного мужика от земли - и в университет, авось там просветят? Так по-вашему?
- Может быть.
- Хорошо, я промолчу насчет того, что если крестьян по учебным заведениям рассовать, землю пахать будет некому. Предположим, булки сами с неба падать начнут - вам в угоду, многоуважаемый. Но... с чего вы взяли-то, что если мозги мужицкие западной философией забить, то мужик вдруг счастливее станет?
- Сразу и философией! Нет, граф, нужна постепенность, - втолковывал учитель. - Сначала просветители, носители высокой культуры должны войти в народ, слиться с ним...
- Как граф Толстой, что ли, пробовал? - улыбнулся Иловайский. - "Пахать подано, ваше сиятельство..." Что ж... Да только вот Стива Облонский, прелюбодей, у него премилейшим человеком выведен, а Государь Александр Первый Благословенный глупцом выставлен. Пирожные в толпу бросает... Знаю я одного кадета, он же и "толстовец", он же и исправный прихожанин Церкви Православной. Одно слово - Российский интеллигент. Так дописался до того, что будь сейчас жив граф-пахарь, так был бы вторым Спасителем. Вообще-то, по моему мнению, за такие речи надо в сумасшедший дом сажать, а он в городском правительстве ныне сидит. Так чего же вы все-таки хотите, выходец из народа? Чтобы все - как в Швейцарии? Так докажите мне совместимость Русского исторического пути с республиканской формой правления. Покажите республиканские наклонности Русского народа... А если не получится? Да не получится! Ни показать, ни доказать этого нельзя. Но все равно - пусть Россия станет республикой, даже ценой своей гибели? Потому-то вся суть вашего брата, милейший, простите, самообман. - Иловайский в упор разглядывал нахохлившегося учителя. - Ни Бога, ни креста, ни связи с землей, ни чутья исторического, даже мыслей нет своих - одно самомнение. Но слепой слепого водить не может - оба в яму упадут. Так вот, боюсь я за Россию, на вас глядя!
- А! - вскрикнул учитель. - Вам невыносима одна мысль о свободной России, ваше сиятельство, вы готовы задушить народ в оковах Самодержавия...
- Господа, да что же вы! - не удержался тут отец Маркел, обводя всех тихим своим взглядом, и несколько виновато улыбаясь. - Ведь... любить же надо! "Заповедь новую даю вам - да любите друг друга", помните? Правильно вы говорите, Константин Петрович, по моему скудному разумению, очень правильно, да что ж... Всех пожалеть надо, и заблуждающихся пуще всего. Молиться о них. И просто жить надо - просто. Посмотрите, в Божьем-то мире как все светло и чисто, как просто... Какие законы дал Господь, по таким и живем, солнышко встает - садится, за зимой - весна... А мы все мудрствуем, господа. Эх!
- Алена Маркеловна, - неожиданно обратился Пьер к тихо сидящей Алене, и его полные губы едва не расплылись в самой широкой улыбке. - А вы что по сему поводу думаете?
- И впрямь, - заметив смущение ее отца, подхватил учитель. - Каково ваше мнение, Алена Маркеловна? Женщина должна иметь такое же право голоса, как и...
Тут Иловайский, который от невозмутимого спокойствия мог пугающе легко переходить к неудержимой ярости, пребольно и пренеприлично наступил учителю на ногу. Тот едва не вскрикнул, но сдержался, только стрельнул в графа ненавидящим взглядом.
- А я вот что думаю, - зазвучал мелодичный, сильный голос Алены, и Костя с изумлением понял, что смотрит она только на него и обращается только к нему. - Батюшка говорит, что надо жить по законам природы...
- По Божьим законам, Аленушка, по Божьим... - тихо, едва ли не испуганно поправил священник. Девушка из-за уважения к отцу помолчала, а потом продолжала, пристально глядя Иловайскому в глаза:
- Но мы видим, что в природе идет постоянная борьба, в которой побеждает сильнейший. Стремление к непрестанной борьбе мы и должны заимствовать... Но мы - люди. И среди людей побеждать должен не сильнейший, а справедливейший! Потому что очень много зла на свете... С ним нужно бороться. А для этого справедливейший должен стать сильнейшим. Жалость же - слабость, не прибавляет силы. Если враг силен, не жалеть его надо, а силу копить. Вот как я думаю.
- Алена Маркеловна! - прямо-таки завопил Пьер, выслушав это наивно-упрямо высказанное суждение. - Узнаю идеи господина учителя. Слышите, сударь, хороша вам подмога в деле просвещения Русского народа... а заодно и его возмущения.
- Что вы, что вы! - не на шутку перепугался отец Маркел. - Аленушка так просто говорит... Аленушка когда замуж выйдет, у нее появятся другие заботы и мысли вовсе другие.
- Я, быть может, никогда и не выйду замуж, - задумчиво произнесла Алена. Граф, сидящий напротив нее, невольно опустил взгляд и негромко, серьезно произнес, нервно скомкав салфетку:
- Я не согласен с вашим мировоззрением, Алена Маркеловна... Батюшка Маркел! Я обещаю вам, что постараюсь жить просто, буду всех любить и всех жалеть... обещаю.
- Мать рано умерла... одна дочка-то... - причитал отец Маркел почти что про себя. - В матушку нравом... Только он и Иловайский чувствовали себя неловко. Учитель злился и громко пыхтел, Алена ушла в себя, а Пьер был верен своему плану:
- Алена Маркеловна, - неожиданно услышала поповна его легкий шепот, - мы сегодня вечером кататься едем по реке... приходите, а?
Алена с удивлением посмотрела на него, а потом чуть вымолвила:
- Приду...
- Иловайский, - сказал Пьер, когда гости уехали. - Я тебя понимаю лучше всех, только... вспоминай иногда про свою княжну Лёлю.
Константин нахмурился и не ответил...

Несмотря на все старания Пьера, в лодке Алена оказалась-таки рядом с Иловайским. Виною тому была набившаяся на речную прогулку молоденькая экзальтированная соседка-дворяночка, которой Пьеру никак невозможно было отказать. Из-за ее неотступной просьбы ("ах, если не вы, мы же ведь все здесь потонем!") ему пришлось сесть за весла (а хотел это поручить Иловайскому!). Пока Пьер, управляясь с веслами, слушал, скрепя сердце, бесконечную трескотню своей обожательницы, граф негромко выспрашивал у Алены:
- Зачем вы здесь сейчас?
Ясные глаза девушки наполнились недоумением и обидой.
- Я... так захотела.
- Но отец ваш наверняка был против! - неумолимо продолжал Иловайский.
- Да он ведь и не знает, где я, - мелодичный голос дрогнул, испуг, почти раскаяние зазвучали в нем. Костино сердце сжалось.
- Послушайте... - он торопливо, мучительно искал слова, - если вы хоть немножко мне верите! Пожалейте себя, Алена Маркеловна. Вы попадете в беду!
- Вам что до того, граф?
- Да вот... небезразлично мне!
- А знаете ли вы, что такое моя жизнь? - девушка резким, полным силы движением отбросила за спину тяжелую золотую косу. - Тишь да гладь... Преснота! Вам хорошо, вы мужчина, офицер, служить будете, а я... Я устала... я дела хочу, настоящего, борьбы хочу!
- Так благодарите Творца, что тишь да гладь! Ах, Алена Маркеловна... Мой вам совет: слушайтесь отца, хоть через силу... потом осознаете...
- И даже вы меня не понимаете, - она грустно склонила голову, принялась рассматривать отблеск молодой луны в водной ряби.
Их обогнала вторая лодка с местной молодежью, оттуда слышалось пение и переливы смеха. Все было немножко ненастоящим, волшебным, как будто во сне. Порыв теплого ветра принес с берега густой черемуховый дурман. Иловайскому было грустно...

"Пусть будет так", - думал Костя. В главном храме маленького подмосковного города шла торжественная Литургия - престольный праздник... Они приехали сюда со своих дач, расположенных по соседству - граф Иловайский и молоденькая княжна Ольга - Лёля, - его сосватанная, но нелюбимая невеста. Теперь она стояла рядом с ним, но, казалось, совершенно забыла о его существовании - хотя он знал, что это не так. Ее черные глаза были неотрывно обращены к алтарю, она жадно вслушивалась в каждый звук песнопений, чтобы ничего не потерять, все-все пропустить через сердце... А Иловайский молиться не мог. Он думал о себе. Жил он еще очень мало, задумывался уже о многом, и ясно осознавал, чего он хочет от только теперь по-настоящему начинающейся жизни. А хочет он - служить Отечеству и Царю. Это главное. А остальное... С Ольгой - милой Лёленькой - он будет счастлив. Во-первых, она горячо, искренно его любит и никогда не изменит, в этом Костя был уверен. Во-вторых, она искренно верующая. В-третьих - живет точь-в-точь как увещевал отец Маркел - ясно и просто, по Божиим законам. Для нее не существует надрыва - "дела хочу!" - ее делом будет жить с ним, его жизнью, растить его детей. Алена запала в сердце - это беда. Но он справится. Не ему же, в самом деле, менять старинный уклад. Аленушка станет женой священника, матушкой. Он, граф, женится на княжне. Так повелось. В душе поднялось теплое, тихое чувство к невесте. Иловайский успокоился и тоже стал слушать молитвы. Служба - великолепна. Весьма важное государственное лицо почтило ее сегодня присутствием, и местное дворянство теснится поближе к столичному генералу... А они с Лёлей и так стоят почти что рядом с генералом, но им это совершенно не важно...
Он и не заметил, как закончилась Литургия, вот уже произнесена проповедь, к губам каждого быстро, но благоговейно приложен серебряный крест, и пора выходить из храма... Люди вокруг подобрели, размягчились сердцем, все вокруг сияло солнцем, улыбками. А больше всех просияла, кажется, Лёля, когда любимый человек поддержал ее под руку при сходе с высоких ступеней. Они шли почти что сразу за генералом. Поток лучей с ясных небес высвечивал белоснежную одежду княжны, оттого ее волосы и глаза казались еще чернее. - Как же славно все! - выговорила она от избытка сердца. - Костенька, как хорошо жить...
И вот тут-то, покрыв ее последние слова, весь мир заполнил страшный звук, и визг, и вопли, и что-то совершенно невозможное, немыслимое - ужас, которому нет названия...
Костю каким-то жутким рывком откинуло от Лёли, он закричал от боли и страха, хотел вскочить, не смог и пополз, пополз к ней. И полз, ничего не понимая, видя лишь, как бьется в предсмертных судорогах белая фигура на паперти. Уже почти преодолев коротенькое расстояние, разделяющее их и вдруг ставшее огромным, Иловайский увидел, что красного теперь в этой фигуре гораздо больше, чем солнечно-светлого... Обезсилив, Костя потерял сознание как раз в ту минуту, когда душа его невесты, в сознание не приходившей, рассталась с телом.

...Иловайский долго смотрел в зеркало, на длинную седую прядь средь черных густых волос. Мать, испуганная, тихо подошла сзади, всхлипнула, обняла за плечи.
- Костенька! Сколько времени прошло...
- Не так уж много, мама.
Константин ласково высвободился из материнских объятий, слегка прихрамывая, отошел от зеркала и устало опустился в кресло.
- Не так уж много... - повторил он. - А сколько за это время было повторений этого кошмара по всей России! А сколько до того... Мама, нас уничтожают. Мы сами себя уничтожаем! Ну и что, арестовали террориста, бросившего эту бомбу (жаль, мне его не отдали!)? Так другие повылезали как крысы из щелей - "борцы за народное счастье". Ведь это же... Какая чудовищность, мерзость - прикрывать словами о народном счастье отвратительное зверство! И среди них же есть Русские! Тогда им нужен был генерал в качестве жертвы ради "народного счастья"! Но Ольга... за что, мама?
- Костя, - плакала мать, - я боюсь за тебя! У тебе в голове словно что-то помутилось.
- У меня в душе что-то сломалось, мама! Я не был влюблен в нее, признаюсь. Но когда я полз к ней в тот страшный день... у меня не было в жизни существа дороже! Не будет у меня больше ни любви, ни жалости. Не хочу. Я солдат, я буду убивать. Жаль, что своих нельзя!
- Костя, Костя, - мама в отчаянии качала головой...

Через месяц Россия вступила в Первую мировую войну.

Глава вторая
Рыцарь Государя

Война шла уже три года. Верховный главнокомандующий - Государь Император Николай Александрович знал, что Русская победа - через несколько месяцев. Но и они тоже это знали. Им нужно было спешить, потому что до России им не было дела - они мечтали о власти в ней. Наступала весна 1917 года.
...Никто никогда не видел Государя плачущим. Кроме Господа Бога, кроме ликов святых с образов. Лишь перед ними изливал Русский Царь свое горе, и личное, и народное, которое тоже было личным. Царь просил Свыше помощи и совета, а потом выходил к людям неизменно твердый, ровно-спокойный. И враги, не в силах проникнуть в глубины его сердца, закрывая глаза на очевидную его богоизбранность и праведность, клеветали повсюду, называя бессердечным, слабым, равнодушным к общему благу... Но близкие люди знали: хотя Государь и склонен прислушиваться к мнению окружающих, однако решения принимает сам, и никакая сила не способна сломить его волю.
Вот и сейчас, до глубины души потрясенный предательством ближайших соратников, Царь принял решение. Что свершилось в его душе, что пережил он, на коленях стоя перед образами, никто никогда не узнает. Но решение было принято - твердое, неизменное. Он - больше не Император.
Он прощался с Россией и умолял Божию Матерь не оставить Своей милостью страну, которая предательски отвергла его...

Начиналось это как обычный государственный переворот. Но его далеко идущих последствий вселенского значения не мог предугадать никто, кроме тех, кто, скрываясь за ширмой, держал нити заговора. В Ставку поступили сведения о спровоцированном бунте в Петрограде. Государственная Дума во главе с Родзянко потребовала иной власти. Это требование поддержали бывшие Царские сподвижники - опора трона. Генерал Алексеев пользовался огромной популярностью, ему доверял Царь. Он мог бы... не захотел. Его влияние не было пущено в ход...
Алексеев, Рузский, Шульгин, Корнилов... Имя им - измена, и мера им - легион. Люди, облеченные властью, люди, носящие оружие, на которых рассчитывал Царь, на которых вправе была рассчитывать Россия, пошли на предательство, потому что знали: за ними - болезненно-истерично настроенные массы, которым нужна... республика. Неважно какой ценой. Подлая боязнь собственной самобытности, неприятие ее и желание стать как все, овладела массами - от нищего студента до представителей Дома Романовых. И сам дядя Николай Николаевич уговаривал Государя отречься от Престола во благо России.
Потом отверженный Император воскликнет с горечью в семейном кругу, не предназначая свои слова для чужих ушей: "Даже если вся Россия упадет на колени и попросит меня вернуться, я не соглашусь". И только лишь... Только в этих словах проявилась его боль, обида и чувство собственного достоинства. Не в казнях, расстрелах, не в желании удержать власть любой ценой...
Но и те немногие, которые не изменили, не смогли его понять...

- Император отрекся!
Генерал-лейтенант Феодор Артурович Келлер, командир 3-го кавалерийского корпуса, был потрясен этим странным и страшным известием, но потрясение стало для него толчком к немедленному действию. Он собрал своих драгун, гусаров, казаков.
- Я получил депешу об отречении Государя, - обратился к ним генерал, - и о каком-то временном правительстве. Я, ваш боевой командир, деливший с вами и лишения, и горести, и радости, не верю, чтобы Государь Император в такой момент мог добровольно бросить армию. Вот телеграмма, которую я послал ему: "3-й конный корпус не верит, что Ты, Государь, добровольно отрекся от Престола. Прикажи, Царь, придем и защитим тебя".
- Ур-р-а-а! - в один голос, от одного сердца закричали кавалеристы. - Не дадим в обиду Царя-батюшку! Великая сила - подобное воодушевление, завладевшее не истеричными массами, а Русскими воинами. Все готовы были отправиться хоть ценою жизни спасать Императора, и даже то, что все-таки они в Румынии, а не на Родине, не останавливало...
Когда генерал остался один, к нему подошел и попросил разрешения обратиться ротмистр Иловайский. Келлер выглядел уже иначе. Вдохновение, освещавшее лицо командира, воодушевившее кавалеристов, сменилось строгой собранностью и озабоченностью. Старый генерал хмурился, тенью подернулось его лицо, а в глазах читалось горе и непонимание: как могла Русь-матушка дойти до такого позора? Иловайский преданно смотрел на командующего, и глаза его блестели...
Давно уже потерявший веру в человеческую честность, безкорыстие и благородство, граф Иловайский недавно словно возродился, поверил в жизнь и в людей. А причиной был генерал Келлер, Георгиевский кавалер, герой Русско-турецкой войны, напомнивший впечатлительному ротмистру героев рыцарских романов, которыми маленький Костя зачитывался в детстве. И вот теперь, когда неожиданное и страшное известие об отречении Императора готово было уже ввергнуть Иловайского в новое отчаяние, он взял себя в руки и... поверил вдруг в спасение России, которое придет не откуда-нибудь, а именно из их 3-го кавалерийского корпуса! От Федора Артуровича, от преданных слуг Государя.
"Единственный боевой генерал, - в восторге думал Константин, - не предавший Царя, готовый с нами идти ему на выручку! Герой из героев, добрейший из добрых, умнейший из умных, воистину рыцарь, настоящий солдат Русской земли".
- Слушаю вас, ротмистр, - прервал затянувшееся молчание Келлер.
- Ваше превосходительство... Я... хотел вас спросить... Простите. Я хочу понять, а спросить кроме вас некого. Что же все-таки там произошло, в нашем Отечестве? Вы не верите, что Государь сам отрекся. Это обман, преступный сговор? Но как же так... на пороге победы... Или все разом потеряли рассудок?
- На это я ответить не смогу, - задумчиво проговорил Келлер. - Да и кто сможет? Мог ли Государь добровольно оставить нас? - горько, словно с самим собой говоря, переспросил генерал и сокрушенно покачал головой. - Не верю! Один Господь ведает, что там произошло на самом деле, и да будет Его святая воля, но пока я жив, не стану спокойно смотреть на торжество изменников! Все изменники, ротмистр. Все! И нет для солдата, для Русского человека большего позора. Никогда не становитесь изменником, ротмистр, ни в чем.
- Ваше превосходительство... - Иловайский торопился, запинался и даже краснел слегка, словно был не кавалеристом, а восторженным мальчишкой-юнкером, - я только недавно понял: пока есть такие люди, как вы... Ведь я всех людей ненавидел! А теперь... только прикажите! Кинжалом сквозь страну пройдем, выкинем революционную шушеру из столиц. Через всю Россию пробьемся - освободим Императора!
- Благодарю, ротмистр, - Келллер, забыв о разнице в чинах, сердечно обнял его. - Что делать? Вокруг измена. Не дойдет до Государя моя телеграмма... Я почти уверен - не дойдет. Эх! Что же сделалось с тобою, Русь-матушка? И Федор Артурович не ошибся. Всполошились изменники-генералы, перепугались. Шутка ли - конный корпус! Из-за одного непокорного генерала - все насмарку, и власть может выскользнуть из рук... Потому-то к Келлеру срочно прибыл генерал-лейтенант Маннергейм.
- Федор Артурович, - горячился он, - вы обязаны пожертвовать личными политическими убеждениями для блага армии! Россия зашла в тупик. Самодержавие тянет страну назад, оно гибельно для России, гибельно для армии. Мы проиграем войну...
- Несомненно - если сейчас же не положим конец этой гнусности, не освободим Государя и не кинемся ему в ноги, умоляя его вернуться на Престол Российский. Хотя я бы на его месте не вернулся... Нет! - отвечаю я вам на ваше изменническое предложение. Мои личные политические убеждения, как вы изволили выразиться, здесь ни при чем. Я старый солдат и буду хранить присягу своему Государю.
- Но он уже не Император! Он отрекся. Вы не можете сохранять присягу отрекшемуся Императору!
- Я не верю в добровольное отречение. И я христианин. Изменить присяге - великий грех.
Очень скоро изменники поняли, что уговорами от "упрямца" ничего не добьешься, поэтому генерал Келлер был объявлен бунтовщиком и отстранен от командования корпусом. А он... он получил подтверждение: да, отрекся, добровольно. Это не укладывалось в сознании последнего рыцаря... Да и общее воодушевление схлынуло. Звучал гимн "Боже, Царя храни!", уже никому не нужный, безсмысленный в новой России, и под его звуки генерал Келлер прощался с войсками...
- Но все-таки мы поднимем Императорский штандарт над Кремлем, - услышал от него Иловайский, последовавший за своим командиром.

Скоро, очень скоро все осознали, в какой ужас, в какое безумие кинула Россию узурпаторская жажда власти, опиравшаяся на общую жажду демократических перемен. Нежданно-негаданно и очень уверенно столь вожделенную власть забрали себе большевики. Война заканчивалась крахом для России. И те, кто предал Царя, у которых готова была теперь выскользнуть из рук не только власть, но и сама жизнь, попытались схватиться за соломинку. Так была создана белая Добровольческая Армия.
И, конечно же, те, кто лишил Россию Государя, не выдвигали монархический лозунг "За Веру, Царя и Отечество". И железной логике большевиков - "Земля - крестьянам", была противопоставлена химера - клич... "За Учредительное собрание". Они надеялись спасти положение, им нужны были настоящие воины. Потому и генерала Келлера пригласили в Добровольческую армию.
Однако Федор Артурович отписал изменнику Алексееву: "Объединение России - великое дело, но такой лозунг слишком неопределенный, и каждый Ваш доброволец чувствует в нем что-то недосказанное, так как каждый человек понимает, что собрать и объединить рассыпавшихся можно только к одному определенному месту и лицу. Вы ж об этом лице, которым может быть только прирожденный, законный Государь, умалчиваете..." Государь... Но какой? Как не верилось поначалу в отречение, так не поверилось и в то, что Император Николай Второй подло убит. Келлер не верил, не верил и Иловайский. Пока не застал однажды седого генерала в глубокой скорби. Поразился: "Что произошло?!."
Понял - что. Сердце заныло, душа возмутилась, пораженная и отравленная. "Убили Царя... значит правда! Как же жить-то теперь?!"
Но жить - необходимо: было еще за что сражаться, и у Иловайского вовсе не возникало желания пустить себе пулю в лоб. Его просто передергивало, когда он слышал об очередном самоубийстве кого-либо из бывших царских офицеров. Да и вообще, все сильнее возмущали белые с их потугами спасти гибнущее Отечество. - Сняли голову, а по волосам плачут! - возмущался ротмистр. Он теперь почти что ни на шаг не отходил от Келлера. Вдохновение, преданность и жажду битвы читал в его пылком взгляде Федор Артурович...
- Корнилов - революционный генерал, - спокойно отозвался Келлер на восклицание Иловайского. - Так пусть сам и старается спасать российскую демократию... вместо того, чтобы защищать Россию. Лишь вера в Бога и в мощь Царя еще могут спасти нас. По моему глубокому убеждению, Русским людям нужно горячо, искренно каяться. Тогда старая армия и всенародное раскаяние смогут спасти Россию. Вовсе не демократическая армия и "свободный" народ! Вот к чему привела нас свобода: к позору, к невиданному преступлению и унижению! - Да, ваше превосходительство. Да. Но... как же хочется ударить по большевикам!
- Мне тоже хочется, ротмистр. Очень хочется... Но только под знаменем Самодержавного Царя. Нужно формировать собственную монархическую армию.
К этому делу - формированию Северо-Западной Псковской монархической армии - генерал Келлер приступил в Харькове. В "Призыве старого солдата" он писал: "Во время трех лет войны, сражаясь вместе с вами на полях Галиции, в Буковине, на Карпатских горах, в Венгрии и Румынии, я принимал часто рискованные решения, но на авантюры я не вел вас никогда. Теперь настала пора, когда я вновь зову вас за собою, а сам уезжаю первым отходящим поездом в Киев, а оттуда в Псков... За Веру, Царя и Отечество мы присягали сложить свои головы - настало время исполнить свой долг... Время терять некогда - каждая минута дорога! Вспомните и прочтите молитву перед боем, - ту молитву, которую мы читали перед славными нашими победами, осените себя Крестным знамением и с Божьей помощью вперед за Веру, за Царя и за целую неделимую нашу родину Россию". Иловайский поехал с генералом в Киев и слышал, как Федор Артурович говорил:
- Царя распяли за Россию. Я верю, что Господь удостоил его мученического венца. Но еще остались Романовы. И через два месяца мы поднимем Императорский штандарт над Священным Кремлем.
Генерал планировал ехать в Псков, и за несколько дней до отъезда митрополит Антоний (Храповицкий) отслужил в Киево-Печерской Лавре молебен. Он дал графу Келлеру благословение на благое дело. Получено было и драгоценное благословение от Святейшего Патриарха Тихона, не благословившего белое движение. И, казалось бы, Россия получила реальную возможность набрать мощь под Царским стягом, начать борьбу, чтобы сбросить насевшую на нее нечисть. Но...
8 декабря 1918 года, в четыре часа утра, генерал Федор Артурович Келлер был убит выстрелом в спину на Софийской площади в Киеве... Больше на Святой Руси не нашлось ни одного человека, который призвал бы Русских людей к объединению в борьбе за Веру, за Царя...

На Иловайского было страшно смотреть. Он буквально по полу катался.
- Теперь конец! - вскрикивал он в отчаянии. - Конец! Последнего рыцаря убили Христианского. Спасителя Отечества! Падшая, предательская Россия... ты ответишь, за все ответишь... И за Государя! И за Федора Артуровича! Мне ответишь! Уже ощущаешь бич Божий...
- Тронулся! - сочувственно говорили окружающие его и головами сокрушенно качали. И были не так уж далеки от истины. Да и правда, такое время настало... Как тут рассудок сохранить?

Глава третья
Два комиссара

Стон стоял по деревне - продразверстники! Кто зерно прятал, дрожащими руками волоча мешки в укромное местечко, кто за вилы хватался. И вот - они!
- Пришли, окаянные, - бабы голосили, ревели ребятишки.
Въезжал в село на коне комиссар, молодой, красивый, с проседью в черных волосах, сверкая грозными глазами - как с картинки. Увидев его, почувствовав на себе нестерпимую тяжесть темного взгляда, все присмирели, головы опустили.
- Ну что, новые хозяева России, довольны ли? - издевательски спросил комиссар. - Пограбили награбленное? Хороша картинка - головешки барского дома? А я ведь здесь в гостях не впервые, распивали чаи с другом у тетки его... Барыню-то куда дели? Что?.. Молчите? Да - уж лучше помолчите.
Комиссар распорядился быстро - подручные его деревню подчистили, и не только зерно последнее, припрятанное, повытряхивали, но и все оклады с икон поснимали, и все, что имело ценность, перекочевало в бездонные революционные карманы...
Начальник собственноручно и незамедлительно расстрелял тех, кто хлеб скрывал, кто сопротивляться в отчаянии вздумал, а потом приказал поджечь амбар, куда сложили реквизированное зерно. Жутко завыли бабы, мужики выкрикивали ругательства, заплакали дети. Какая-то молодая баба, прижимая к себе грудного младенца, упала на колени и, рыдая, поползла на коленях к комиссару. Он отвернулся и бросил своим:
- Уберите ее!
Кричащую женщину оттащили...
Комиссар очень странно смотрел на разгоревшееся пламя.
- Что это такое?! - раздался у него за спиной чистый женский голос, в котором перекатывались гневные нотки. Комиссар обернулся. Прямо на него, придерживая норовистого коня, надвигалась молодая женщина в кожанке и галифе. Вечернее солнце золотым пламенем высветило коротко остриженные светлые волосы. Неподалеку остановились прибывшие с ней два красноармейца.
- Здравствуй, Алена Маркеловна, - спокойно сказал комиссар. - Приехала, товарищ, поглядеть на революционные достижения земляков? Вот они, - несколько театральный жест изящной руки в сторону горящего сарая окончательно вывел из себя комиссаршу Алену.
- За это ответите! - пригрозила она. - За уничтожение принадлежащего Партии продовольствия... Откуда вы меня знаете?
Подручные комиссара подтянулись к начальнику, готовые в любой момент по его знаку пристрелить принципиально честную комиссаршу - а затем комиссарша, естественно, будет представлена героиней, погибшей в борьбе с контрреволюцией... Но знака не последовало.
- Батюшка-то твой, отец Маркел, живой, Аленушка?
Она вдруг сникла, растерялась, жадно впилась взглядом в комиссара. Растерянно провела рукой по лбу.
- Ох! Граф Иловайский. Константин Петрович?!
- Бывший граф, товарищ Алена, бывший. Как и ты поповна - бывшая.
Теперь они смотрели друг на друга без слов, пока комиссар Иловайский не приказал:
- Следуй за мной, товарищ Алена.
И товарищ Алена ослушаться не смогла...
Вошли в просторную, светлую избу. Алена опустила голову.
- Родные стены? - спросил комиссар. - И давно ли ты покинула их, Алена Маркеловна? Давно ли из дочери священника в дочь революции перековалась?
- Давно, - глухой голос Алены прозвучал чем-то неживым.
- Сядь, отдохни, - ласковое участие неожиданно послышалось в голосе чекиста. - Сколько часов с коня не слезала? Распоряжаюсь в доме твоем, сейчас хозяин здесь я. Вот мандат. Ты зачем здесь?
Алена вновь вспыхнула.
- А если просто мимо ехала, в родное село потянуло, так что ж? Понимаю, не ко времени... Зачем зерно сжег?
- Что же с ним делать? Я, если припомнишь, Алена Маркеловна, про мужика Русского всегда с уважением отзывался. И с чего он начал, мужик-то Русский, мною когда-то уважаемый? С поджогов имений и захвата чужой земли! А потом на продотряды обиделся. Но к чему бы обижаться? Я сам скольких уже приговорил Русских пахарей, бывших "богоносцев". Именья жег - получи красного петуха, землицы хватанул - отдай весь урожай родному пролетарию. Что сегодня баба эта с ребенком ползала передо мной... Так зря ползала! Незачем теперь детишкам ни жить, ни рождаться. В этом-то и есть милосердие - от нынешней жизни освободить невинных, чтоб не мучились, мерзостей не набирались и позор отцов своих на себе не несли.
- Безумный! - ахнула Алена. Но тут же глаза ее превратились в щелки, ненавистью блеснувшие. - А-а-а, поняла! Изменник подлый! Втерся в доверие... Ваше сиятельство! Да я тебя сейчас...
Она пружинисто вскочила, и чуть ли ни в лоб Иловайскому уперлось дуло маузера. Он остался неподвижен и глазом не моргнул.
- Успокойся, товарищ, - сказал негромко. А глаза его уже искали ее глаза - очень хорошо знал бывший граф, нынешний чекист силу своего пронизывающего взгляда. Встретились взгляды. Смотрела Алена, лицо разгоралось. Все тяжелее у нее становилось на душе, какое-то облачко затуманило ясность пролетарского сознания - еще с той минуты, как вновь переступила порог этого дома, где родилась, откуда мать свезли на погост... Вспомнилось даже мимолетно, как цеплялась она, крошечная девчонка, за холодеющие материнские руки и в голос кричала...
А Иловайский глаз не отводит... И показалось Алене, что все на свете он знает про нее... Знает, как тихо плакала по нему по ночам, как в отчаянии на пол кинулась, когда уехал он, не простившись, а батюшка сказал простодушно, не зная, что у дочки творится в душе: "Что ж, невеста ждет его в Москве..." Знает, как сбежала из дома в Петербург, когда проведала, что отец ей жениха подыскал, семинариста. Даже не простилась с отцом, записку чиркнула... А в столице сблизилась с молодыми марксистами, загорелась, вдохновилась - вот оно - долгожданное счастье в подвиге и борьбе!.. И теперь она - красный комиссар, и скольких уже врагов революции отправила на тот свет безтрепетной рукой. Но нет-нет, да вспоминался юный граф Константин Петрович. "Где он? - думалось. - С нашими воюет? Убит, может быть... Или заграницей?" Что-то слышала о чекисте Иловайском, да кто бы мог подумать... И вот он - пожалуйста. Да только странный совсем стал...
Никогда то, о чем он говорил, не было близким и понятным Алене. Но сам-то он никогда ей чужим не был! Встретив его сейчас, поразившись этой встрече, чутко и безошибочно ощутила она изломанную, кровоточащую душу под ледяной сердечной коркой. И пожалела... вопреки принципиальной своей пролетарской безжалостности. И этим сама себя обезоружила. Хоть сколько хочешь теперь за маузер хватайся - безоружна она перед ним!
Маузер так и оставался в руке, неожиданно предательски дрогнувшей... Все понял Иловайский, и Алена, сгорая от стыда, убрала свое оружие.
- Никуда я не втирался, - сказал граф, - в ЧК служу по совести, и не успокоюсь, пока последнего контрика в расход не выведу. Это я от души тебе говорю, Аленушка. Зачем, почему... Тебе лучше не знать. У меня с ними - братцами моими, дворянами, да интеллигенцией - свой счетец, личный, можно сказать... Нет - не личный. Имений подожженных мне, кстати, нисколько не жаль. Туда им и дорога, как и их хозяевам, которых в первую очередь уничтожать надо. Что и делаю. Будешь мешать - не выиграешь ничего, но множество контры спасешь от моей справедливой расправы. Да не помешаешь - маузер твой тебе не поможет. Мне нынче никто, кроме Всевышнего, помешать не может. А про зерно ты забудешь, Алена Маркеловна.
- Почему? - возмутилась Алена.
- Потому что так надо, товарищ! А сейчас иди спать. Устала ты.
- Не учи, не приказывай, не в твоем подчинении, - бубнила комиссар Алена, но воинственный пыл ее явно приостыл. Да и впрямь - едва держалась на ногах.
- Так что, как отец-то? - вдогонку крикнул Иловайский, когда Алена уже была в дверях.
- Не знаю. Давно не видела. Говорят - в монастырь ушел.
И комиссар Алена вышла.

1
| 2

Марина Кравцова, Copyright © 2002

 

 
 
Для общения о литературе, о ее месте и значении, о книгах, повестях, романах, сказках и поэзии
приглашаем Вас в раздел "Культура Исскусство Творчество" нашего форума.
В этом разделе можно также публиковать Ваши новые работы или фрагменты из них.
 
 

 
 
 
 
  Stalker TOP TopList ЧИСТЫЙ ИНТЕРНЕТ - logoSlovo.RU  
 
 

Спонсор проекта VINCHI GROUP: производство, размещение и модернизация web-ресурсов

Copyright © 2002 Православный вэб-комплекс ЗОДЧЕСТВО