Святителю отче наш Николае, моли Бога о нас!
 
 

 
 
 


ОРЛЫ

"Не мстителен, не горд, не зол, не лицемерен,
Империей любим, Императрице верен".

(Надпись на портрете Григория Орлова)

Глава первая
Новое царствование

Царствование Государыни Елизаветы Петровны, дочери первого Императора Российского, близилось к закату. Все чаще хворала пожилая Императрица. Иногда она подходила к зеркалу, подолгу смотрела на отражение... Лет двадцать назад даже зеркало, казалось, льстило величественной русской красавице, а теперь... В горькую усмешку складывались губы Царицы, глаза наполнялись невольными слезами. Елизавета вставала перед иконами, молилась собственными молитвами.
- Владычица, - спрашивала Царицу Небесную, - что с Россией-то матушкой будет? Петруша, племянник мой единственный, Наследник, скорбен головкой...
Обычно в ответ на подобное сокрушение Елизавете Петровне приходила спасительная мысль: "Зато Катя умна". Но Государыня лишь недоверчиво качала головой. Жену Наследника, молодую Великую Княгиню Екатерину Алексеевну, она не любила. Когда женила племянника, расчет был простой: сосватала Петруше нищую принцессу из крошечного германского княжества - та теперь всю жизнь в ножки кланяться будет. Не то вышло... Эх, да что теперь... "Без меня пусть отныне разбираются. Не дети, чай... Мне же о вечности пора подумать. Близка она, чувствую... Страшно, Господи..."
Устало опустилась в кресло - больные ноги уже с трудом держали тяжелое тело. Припомнился удивительный случай, о котором с изумлением перешептывались в столице после смерти Императрицы Анны Иоанновны: будто бы умирающей Царице привиделась торжественно восседающей на Престоле самая опасная соперница ее - Елизавета... Так и вышло: дочь Петрова вскоре силой взяла власть. Тяжкий, страшный крест эта власть... И сейчас ей вдруг Катя на троне представилась - монаршая корона на черных волосах, лицо строгое, но глаза ласковые - привечать к себе людей Катерина умеет... Ох, да неужто...
И вновь упала перед образами Елизавета Петровна, и вновь зазвучала молитва...

Смерти Государыни ожидали с горестью и страхом. Никогда не угадаешь, чем обернется перемена царствования, к тому же на племянника Елизаветы, Петра Федоровича, мало кто возлагал надежду. Всем было ясно, что молодой Государь, родившийся и воспитанный в Голштинии, в чуждом России духе, да к тому же еще слабый и больной, не способен управлять таким государством как великая Российская Империя.
Успешно завершалась война с Прусским королем Фридрихом; метался король, близок был к отчаянию, на одно лишь возлагал упование - на скорую смерть Елизаветы. Дождался... Став Императором, Петр III, обожавший Фридриха, свел на нет все русские победы. Его политика была в корне чужда России. Всегда враждебно относившийся к Православной Церкви, новый правитель серьезно раздумывал о перемене государственной религии - замысел сам по себе нелепый. Какой Русский стерпел бы унижение исконного Православия перед лютеранством? Недовольство внуком Петра Первого росло как на дрожжах. Особенно в гвардейской среде...

Юный конногвардеец Гриша Потемкин не любил охоту. Но сегодня ему было просто хорошо. Чистый воздух, гостеприимный лес... И веселая компания двух братьев Орловых - Григория и Алексея. После удачной охоты братья развеселились как мальчишки, перекидывались шуточками, а то и язвинками, словно обменивались зарядами картечи, и хохотали, хохотали до упаду. Потемкину казалось, что лес шумит, отвечая на звонко-серебристый смех Григория и громовые раскаты Алексея.
Ночевали в охотничьем домике. После того, как крепко закусили, утомившийся Алексей сразу же заснул богатырским сном. Но обоим Григориям спать не хотелось. Ночь была ясная, с россыпью звезд. Они вышли на крыльцо.
- Давай костер разведем, - предложил Орлов. - Алешка-то наш храпит, стены трясутся. Ты-то, тезка, весь день с нами по лесу протаскавшись, не устал ли? Понял я, ты охоту не жалуешь?
- Не слишком-то.
- Знаю, Гриша. Стихи, клавесин и разумные беседы... Да чтобы вина поменьше - больше трезвения. И с чего это ты из университета в Гвардию переметнулся?
- Так выгнали меня из университета. - Потемкин беззлобно усмехнулся. - За леность и нерадение.
- Тебя - за нерадение?!
- Да. Знаешь ли, Григорий Григорьевич, как-то в миг все мне тогда опротивело. Горько стало... - Гриша Потемкин рассеянно закусил травинку - травинка, словно споря с ним, оказалась сладкой. - Устал я от человеческой глупости и изворотливости. В монастырь потянуло. А потом... Архиереем стать захотел.
- Этого ты мне не рассказывал, тезка. Удивительно! Правду ли говорят, что ты служебники наизусть знаешь?
- Правду, - просто ответил Потемкин.
Большой костер трещал, задорно разбрасывая искры. Ярко-рыжее пламя бросало отблеск на лица. Старшего Григория - Орлова - называли самым красивым мужчиной столицы, а то и России. Простодушно и смело взирали на всех его бархатистые карие глаза, здоровый румянец цвел на белом лице с тонкими, антично правильными чертами. Потемкин внешностью не блистал, но было в лице его нечто, что женщины ценят больше красоты. Умные голубые глаза его слегка косили, но это лишь придавало некоторую притягательную загадочность его рассеянному взгляду. Он вообще часто углублялся в себя, даже после того как в приступе вдруг пробудившейся резвости с удивительным талантом копировал своих приятелей.
Обоим Григориям не было еще и тридцати. Познакомившись в гвардейском кружке, они быстро сдружились, любили общество друг друга, но редко доводилось им посидеть вот так и поговорить по душам. Слишком различную жизнь они вели. Потемкин, по гвардейским меркам не просто бедный, но нищий, предпочитал домашнее уединение, молитвы, книги и стихи. Стихи рождались мгновенно, легкие и светлые, ни на что прежнее не похожие... Стихи на день, на миг... Они растворялись в воздухе, навсегда оставались в стенах маленькой комнатки - Грише и в голову не приходило записывать, запоминать. Лишь счастливцам доводилось слышать его импровизации...
В отличие от младшего друга Григорий Орлов - душа гвардейского общества, всеобщий любимец - дома практически не ночевал. Он лихо проматывал состояние, лишь изредка отвлекаясь на занятия химией и физикой.
Было Орловых пятеро братьев-богатырей. Их любили. И знали в столице. О красоте, отчаянной смелости и амурных подвигах Григория по Петербургу ходили легенды. Но рассказывали и о другом: о том, что если надо будет, злейшему врагу последнюю рубашку отдаст, коли тот в беду попадет, и никогда, при всей силе своей, мстить не станет ни за какую обиду. Все пятеро ладили между собой, но Григорий и Алексей сдружились особенно крепко, одного без другого и не видывали. Вместе кутили, вместе шутки выдумывали, от которых пыль шла коромыслом, вместе шиковали на наследство батюшки - новгородского губернатора перед восхищенными собратьями.
Однако в последнее время, все, хорошо знавшие Григория, заметили: изменился он очень, скрытным стал и частенько казался чем-то озадаченным. Но его великолепные глаза теперь постоянно светились - будто он носил при себе великую драгоценность, боялся ее потерять и потому прятал от чужих взоров. И лишь некоторым, особо близким друзьям доверил Григорий Орлов свою тайну. Был среди них и Потемкин...
- Люблю такую ночь, - мечтательно говорил сейчас Потемкин, греясь у костра. - Чтоб звезд поболее! И месяц тоненький, да яркий. Мне всегда мое Чижово вспоминается. С мальчишками деревенскими в ночное ходил. Мы сами просто жили - беднота, хоть и дворяне. Сестрам с трудом приданое скопили.
- Чижово, это где же?
- Под Смоленском. Там я, недоросль беззаботный, был счастлив когда-то.
- А сейчас ты счастлив?
- Не знаю, - вздохнул Потемкин.
- Ничего-то ты не знаешь! Я вот тоже ничего не знаю. Ничегошеньки! На людях-то... когда хвалить начнут меня приятели, так и возгордишься порой, и почувствуешь себя чем-то. А в поле выйдешь... Или в лес, как сегодня... Боже, Творче и Создателю! Что за мир Ты создал, какую красоту! И я-то, песчинка ничтожная, червь, перед Твоим неизреченным светом. А когда ночью у костра сидишь... Сам послушай: деревья шепчутся чуть слышно, пташка прокричала - ей тоже не спится, как нам с тобой... Ах, Гришенька! Такое найдет - жизни мало, воздуху мало, надышаться не могу! Кажется, отпустите меня на все четыре стороны, весь мир пешком обойду. И такая силища пробуждается - горы сверну, реки выпью! Вот так упадешь в траву, руки раскинешь, лежишь и слушаешь, как цветы да травинки растут. И на сердце тихо-тихо вдруг становится, мирно-мирно...
Потемкин изумленно посмотрел на Григория.
- А после вернешься к товарищам своим, - продолжал Орлов, - и пошло-поехало. Вино, драчки, грации... Ну, как привык, так и живешь. А ты, братишка, не привыкай. Я это тебе как старший говорю, уж поболее твоего в жизни повидал. Не нужно.
Они помолчали. Потрескивал костер в тишине, искры взвивались и затухали.
- Глянь-ка, звезда упала! - негромко воскликнул Григорий. - Да! Вот так и я когда-нибудь сорвусь и полечу. Вниз, вниз…
- Что это ты, Григорий Григорьевич?
- А как же? Высоко взлетел... да в любую минуту крылья могут орлу подрезать. Нет, сейчас я, конечно, падать не желаю. Молодость свою чувствую и силу! Риск велик, а страха нет... Поживем еще, даст Бог, порадуемся. Жизнь-то хороша, братец мой!
- Верно, хороша!
- И в столице можно счастливым стать. Мы-то сами, Орловы, новгородские. Господин Великий Новгород вольнолюбивый... Не бывал? Отец наш, Царствие ему Небесное, в нем губернаторствовал. Славный город. Серебряный весь, храмы белые, строгие, величавые, главы словно в инее. София великая... Красота святая! А вот привела дорога в Петербург... и куда завела-то, Господи! Не знаешь своей судьбы, и не сам ты себе судьбу выбираешь. Идешь по дороге, не ведая, куда приведет, а дорогу волей своей в другую сторону не повернешь. Я, друг мой, сам не знаю, чего я хочу. Жить хочу - это так, до жадности, всем сердцем и брюхом, а зачем жить, чего желать, не ведаю.
Он вздохнул.
- Помолись за меня, грешного. Я-то, по правде, - усмехнулся невесело, - сам сию науку недостаточно ведаю. У тебя вера жаркая, крепкая! А я-то... Но придет час, припечет, поневоле к Богу возопишь. Как я тогда под Цорндорфом. Жутко было - дым, ор, кровь... Ранило меня, потом еще да еще. Боль такая, что помереть лучше! Ничего, и выстоял, и выжил с Божьей помощью. Так что, молиться - наука хорошая. Хорошо, что не слушаешь умников-то нынешних.
Эх, а ночь-то какая! И чего Алехан дрыхнет? Разве можно спать в такую ночь? Чудеса ведь Божии.
Потемкин ничего не ответил. Орлов смотрел на огонь, но видел уже иное: мимолетное воспоминание о родном городе вызвало в памяти полузабытую картинку из детства.
Зима... Солнечный блеск... Широкий двор. Четверо мальчишек - крепких, красивых, румяных - возятся в снегу, катаются с высокой ледяной горки, пуляют друг в друга белыми комьями... Было бы их здесь и пятеро, кабы крошка Володенька умел на ножки вставать. А пока лежит младший отпрыск Григория Ивановича Орлова в колыбельке, сладко спит, не ведая, какая драма развернулась во дворе.
Шустрый трехлетний Федя ни с того ни с сего начал задираться, щипать и толкать брата Алешку. Терпел-терпел Алешка, но не выдержал - набил младшего по заду. Федя, не ожидавший отпора, рот раскрыл в изумлении и после краткого раздумья дал ревака. Тут вмешался первенец четы Орловых, Иванушка, чьей привилегией было следить за порядком. Толком не разобравшись, он рьяно вступился за Федю. А Алеша и так уже был рассержен. Завязалась драка. Это увидел с высоты ледяной горки десятилетний Гриша, бесстрашно и красиво съехал на ногах, и, прямо с лету, разгоряченный, ввязался в потасовку, одно лишь поняв: обижают лучшего друга - брата Алешку...
А после стояли братцы, выстроенные батюшкой, опустив головы, - отца побаивались. А Григорий Иванович гневался:
- Куда Гришка запропастился, главный непоседа?
Но даже в сердитом ворчанье пробивались ласковые нотки: ближе всех был второй сын отцовскому сердцу. Да и всеобщим любимцем был он, Гриша, прехорошенький мальчик, самый добрый из братьев, доверчивый и ласковый. Горяч, вот, правда, - подраться в честном бою страсть как любит.
Наконец вбежал круглолицый ясноглазый мальчишка. Густые темные волосы, выбились из прически, закрывали лоб смешной челкой. И прямо - к отцу.
- Батюшка, звали? - И рот до ушей.
Потянулась было отцовская рука приласкать Гришу да замерла на полпути.
- Ну-ка, становись, - с притворной суровостью приказал Орлов.
Гриша послушно занял свое место в ряду братьев, рядом с Алешкой. Тот украдкой ему руку пожал: держись, мол. А отец меж тем внушал:
- Стыдно мне, орлята мои, за ваше бесчинство! Или вы не мои сыновья? Или не вас я учил - послушание старшим да братская любовь превыше всего для вас должны быть. И ты, Феденька, не вертись, прямо стой, хоть и мал, а слушай да вникай... Пятеро вас - опорой должны стать друг другу. А ну как умру? Что? Передеретесь без меня за наследство или там еще за что?
- Батюшка! - выкликнул Гриша. - Вы никогда не умрете, никогда!
А у Алешки рот закривился. Феденька испуганно смотрел на братьев, вновь готовый разреветься, и лишь Иванушка внимал отцу со строгим и внимательным выражением лица, как старшему и подобало.
Посек-таки Григорий Иванович сыновей.
Года два прошло - не стало отца. Но его завет помнили "орлята" - всегда горой стояли друг за друга, младшие старших слушались, а старшие о младших заботились...
Выходили детские воспоминания из сердечной сокровищницы, все затмили они: годы учебы в Сухопутной шляхетском корпусе, жизнь гвардейскую, войну и ужас Цорндорфа, сделавшего из него, Григория Орлова, героя. Все забылось... кроме одного.
- Десять лет... - вслух сказал он неожиданно.
- Ты о чем? - не понял Потемкин.
- Так... детство вспомнилось. Десять лет мне было тогда... а ей - пятнадцать. И кто знает... Может быть, как раз в тот миг, когда я Ваньку мутузил, она и въезжала в Россию. Сама мне рассказывала - зима была, снегу намело.
- Екатерина...
Это имя, вполголоса произнесенное Потемкиным, искрой сверкнуло и исчезло, оставив после себя многозначительную тишину. Нарушил молчание Орлов.
- Алехан как узнал, аж взъерепенился! - Он заметно повеселел и улыбнулся. - Думал даже, что побьет, хотя и младший брат.
- Понимаю его. Что же ты так беззаботно улыбаешься? - Гриша Потемкин был удивлен. - Ведь она же... высота-то какая! Ох, Григорий, а ну как головы лишишься?
- За нее - не страшусь, - твердо отвечал Орлов. - Да и жизнь на что, коль смерти боишься? Все одно ведь придет, раньше ли, позднее... Не позволю голштинскому выродку над ней измываться! Этот дурачок и мизинца ее не стоит. Посмотрим, чья возьмет.
- Лишь бы крови не допустить. - Потемкин перекрестился.
- Конечно, только так. Да дело и без крови легко выгорит. Уже никому невмочь его терпеть. Готовься, дружище. Чувствую - скоро уже...

Называя Петра Третьего "выродком" и "дурачком", Григорий Орлов был к нему несправедлив. Странная судьба выпала на долю нового Русского Царя - урожденного герцога Голштинского.
Матери юный герцог не помнил, отец тоже рано скончался. И виноват ли был высокородный мальчик в том, что воспитатели его озаботились разрешением одного лишь вопроса: Шведским или Российским Государем будет Петр, волею причудливой судьбы, а вернее, по вине династических хитросплетений - внук непримиримых при жизни врагов - Шведского Короля Карла Двенадцатого и Российского Императора Петра Первого. Воспитание он получил уродливое, все хорошие задатки были погублены. А пресловутый вопрос разрешила Русская Царица Елизавета, пожелавшая видеть Наследником Российского Престола родного племянника. Петр, России не знавший и не любивший, был очень достоин сострадания. Но сострадания не знает политика, а именно политикой занимались составлявшие заговор гвардейцы, руководили которыми братья Орловы. Нужно ли им было лить слезы по поводу исковерканной судьбы Царственного сироты, когда чуждость его и даже враждебность к непонятной стране, которой довелось управлять, грозила этой стране будущими бедствиями?

Император давал праздничный обед. За столом сидели голштинская родня Царя, его сановники, иностранные послы. Среди веселых разодетых немецких принцев и принцесс одна фигура в строгом черном одеянии выделялась своим удивительным обликом.
Эта женщина не была красавицей, но лицо ее привораживало. Под черными полумесяцеми бровей - чудесные темно-голубые, почти синие глаза. Сейчас они полуопущены, взгляд скрывают длинные ресницы. Но когда она устремляет на кого-то ясный, вдумчивый и ласковый одновременно взор, когда умные, глубокие глаза ее с задорными искорками, проникают, кажется, прямо в душу - не может устоять человек перед силой сокрытого в них обаяния. Вытянутый овал лица, удлиненный изящный нос, высокий лоб очаровательно гармонируют с крошечным детски пухлым ротиком. Сейчас лицо ее странно меняется, то нежные губы невольно собираются в жесткую усмешку, то кажется, что она расплачется вот-вот. Но она сдерживается и тут же проваливается глубокую задумчивость, и мыслями - уже не здесь…
Петр III терпел ее присутствие скрепя сердце. Но иначе нельзя. Эту женщину он сперва не понимал, потом чуждался, потом стал побаиваться и, наконец, возненавидел. Кого ему выбрала в супруги тетка Эльза, кого? Здесь, среди веселого пиршества, она была для него как соринка в глазу, - мучает, проклятая, а вытащить не можешь. Зачем в черное вырядилась? Вот ведь дура! Все траур по покойной Императрице не снимает, скорбит, видите ли. Все делает, чтобы только позлить его, своего супруга. Ну, ничего, скоро загрустишь недаром. В монастыре будешь замаливать грехи, коль уж так по-русски набожна стала. Она ведь еще и постится, ха-ха!
Дядя, принц Георг Голштинский, что-то шепнул на ухо Императору. Петр не расслышал.
- Что вы сказали, дядя?
Принц повторил свой довольно пустячный вопрос. Петр отвлекся от лицезрения столь ненавистного предмета - собственной жены, завел с родней веселый разговор. Наконец он поднялся с бокалом в руке, обводя благородную компанию уже довольно бессмысленным взглядом.
- За Императорскую фамилию! - громогласно провозгласил Петр и плюхнулся на место.
Все встали, кроме вышеупомянутой Императорской фамилии. Осталась сидеть и женщина в черном. Петр вытаращил на нее глаза.
- Почему вы сидите, когда мы пьем за моих родных? - спросил он по-немецки.
- Ваше Величество забыли, - хладнокровно отчеканила Императрица Екатерина на чистейшем русском, - что я, Ваша законная супруга, тоже имею честь принадлежать к Императорской фамилии! - и для верности повторила то же по-немецки.
- Дура! - заорал по-русски Петр Федорович через весь стол.
Повисла тяжелая тишина. Кто-то опустил глаза, кто-то, напротив, многозначительно переглядывался. Екатерина вздрогнула, словно ее ударили, закусила пухлую губку, закрыла глаза, боясь, что, к довершению ее посрамления, хлынут неудержимые слезы обиды...
Она умела терпеть. Сколько она помнила себя, жизнь постоянно давала ей уроки терпения. И когда унижала мать-герцогиня. И когда ей внушали, что она безнадежно некрасива (что может быть хуже для девушки!). Юная принцесса решила тогда недостатки внешности восполнить развитием других достоинств, задатки которых явно ощущала в себе. А со временем, не став блестящей красавицей, превратилась в девушку обворожительную, необыкновенно притягательную. Но плакать пришлось Екатерине и здесь, в России, из-за немилости Царицы Елизаветы. Государыня поначалу восхищалась невестой своего племянника, до слез умилялась над ее искренним интересом к России, а потом невзлюбила. Неудивительно - слишком мало общего было между Царицей - патриархальной московской боярыней и утонченной немецкой принцессой. Умерла Елизавета - стало еще хуже. Монастырь - не пустые угрозы ненавистного супруга. Сейчас никто не помешает ему избавиться от нее... Никто не помешает?
Она быстро вызвала в памяти прекрасное, безумно любимое лицо. И только мысли о преданном Орлове помогли ей стерпеть и на этот раз... "Гришенька!" - повторяла про себя Екатерина.
Произошло это года три назад. Несчастная Великая Княгиня, не имевшая права ни на дружбу, ни на любовь, ни на материнство, в одиночестве промокала упрямые слезы надушенным платком. Только бы Царица не узнала, что она опять плакала...
Слезы! Сколько можно их выплакать за тринадцать лет? Сколько можно вытерпеть насмешек, издевательств и подозрений? Сколько притворных улыбок надо было натянуть на тщательно припудренное лицо, чтобы скрыть свою тоску от посторонних? За что все это? За то, что не похожа на других? За то, что не глупа и нравится людям? Сына, Павлушу, отобрали, даже видеть не позволяют... Елизавета, Государыня, решила, что никто, кроме нее, не воспитает Наследника Престола как подобает. Растят из крохи несчастное болезненное существо... Сначала Екатерина страдала, а потом материнское чувство притупилось. Она приказала себе позабыть о маленьком Павле. А затем... затем появился юный поляк - Станислав Понятовский. Сколько красивых жестов, сколько головокружительных слов! Екатерина была малоопытна в любви. Она наивно поверила всему. И вот однажды супруг разбудил ее ночью и вытянул из дворца. "Нам тебя как раз не хватает!" Екатерина готова была кротко снести новую очередную блажь больного мужа. И что же она видит? Блеск, очарование летней ночи в царском парке. Фонтан шумно разбивает хрустальные брызги. А у фонтана - нетрезвые друзья будущего Императора и среди них... Стась Понятовский. Натужно улыбающийся, неестественно смеющийся Стась, к которому толкает Екатерину ее благоверный. Как оказалось, Петр вынуждал Понятовского сознаться, что тот влюблен в Великую Княгиню, получив же испуганный отрицательный ответ, "расщедрился":
- Да она вовсе мне не нужна! Забирай ее себе, пане Станислав!
Тут же решил доказать свои слова делом - притащил Екатерину в пьяную компанию.
Великая Княгиня готова была умереть от стыда. Горящими от гнева глазами смотрела она в ясные глаза возлюбленного - "рыцаря", клявшегося умереть за нее, но... Стась отводил взгляд и смеялся, смеялся... Екатерина вновь стерпела унижение. Она вдруг рассмеялась сама - сквозь слезы - громко и заразительно. И пошло молодое веселье. Но с тех пор поляк был навсегда вычеркнут из ее сердца.
Понятовский, даже став впоследствии Королем Польским, не забудет Екатерину - никогда. Будет бесплодно ждать и тосковать о ней, так и не поняв, что невольно предал ее. Но Великая Княгиня в эту феерически-безумную ночь убедилась: она одна, одна на свете... Что может быть мучительней для женщины разочарования в любимом? Тяжко и больно! Так бы и жить Екатерине с этой горечью. Но однажды...
- Представьте, Ваше Высочество, - рассказывали Екатерине фрейлины-сплетницы, - князь сказал, что закует его в кандалы, если он не откажется от нее!
- Так что же?
- Предпочел кандалы. Сказал, что подчинен князю во всем, кроме дел сердечных. И что из двух мужчин выбирает женщина. Хотя всем на свете ясно, что красавец Орлов ее не любит. Но он поддался на ее чувство, а потому и не захотел предать, когда разразилась гроза.
- Так его заковали?
- Конечно, Ваше Высочество. Начальствующий же творит все, что пожелает. Как только посмел!? Орлов - герой Цорндорфа. Пленил адъютанта самого Короля Фридриха! А эта госпожа...
- Пригласите его ко мне! - последовало приказание.
Нет, Екатерине ничего не нужно было от "красавца Орлова". Она лишь захотела, как на экспонат Кунсткамеры, подивиться на мужчину, готового на жертву ради женщины, да к тому же и не любимой. Но когда перед ней появился двадцатипятилетний офицер редкой красоты, когда он смело взглянул ей прямо в лицо большими добрыми глазами... Существует-таки любовь с первого взгляда! И они ощутили ее. И поняли, что для обоих эта любовь - первая настоящая.
Об этом и вспоминала Екатерина сейчас за праздничным Императорским столом, в минуту небывалого унижения. Гришенька... Вот кто ее спасет! Ее верный, милый рыцарь…
Будь ты тысячу раз Царицей, умницей-разумницей, сколь угодно гордой, но если Господь сотворил тебя женщиной, и ты отчего-то страдаешь, то рано или поздно захочется прижаться к сильному мужскому плечу и выплакать свое горе. Этого мучительно захотелось сейчас и Екатерине. Да, перед ним она поплачет. Но только перед ним! И Екатерина обвела собрание уже вполне спокойным взглядом, в котором затаилась острая насмешка, замеченная лишь немногими...

Заговор готовился тщательно. К рискованному делу офицеры подходили расчетливо и с осторожностью. Но наступил момент, когда сама жизнь доказала: как бы ни были умны заранее разработанные планы - лучше всего удается то, что делается стихийно и вдохновенно.
Петр III не был злым. Он был легкомысленным. Вместо того, чтобы давным-давно арестовать Григория Орлова, о "кознях" которого ему уже уши прожужжали, он приказал адъютанту Перфильеву втереться к Григорию в дружбу, поглядеть, что да как…
Орлов был в затруднении. Перфильев у него дневал и ночевал, и уходить явно не собирался. А меж тем сегодня Григорию сообщили, что по доносу кого-то из преображенцев арестован капитан Пассек, один из глав заговора. Начиналось! Но этот соглядатай… Орлов его сразу раскусил. Что с ним делать? Необходимость действовать без промедления была ясна как день. Да только куда девать Перфильева? Выручил дипломат Алехан:
- Ты, Григорий, ему до времени пудри мозги, в картишки с ним режься да вина наливай поболе. Я все на себя беру!
Все "головы" заговора были предупреждены в кратчайший срок. Орловы, кроме Григория, сражавшегося за карточным столом с царским адъютантом, обходили полки...
Тем временем Алексей Орлов был на дороге к Петергофу, где находилась в эту ночь Государыня, тогда как ничего не подозревающий Император, по-видимому, преспокойно ночевал в Ораниенбауме.
Ранним утром Алексей уже ломился в двери Монплезира. Отворили ему верный слуга Государыни Шкурин, из-за его плеча испуганно выглядывала наспех одетая камер-фрау Шаргородская. Не успела женщина открыть рот, как Алексей мягко, но решительно отстранил ее, а Шкурин сам пропустил Орлова - понял верный служитель и поверенный всех тайн Екатерины, зачем примчался сюда ни свет ни заря запыхавшийся от волнения преображенец.
Орлов, ощущая, что сердце бешено колотится, забарабанил в двери спальни Екатерины. На его удивление они растворились тут же, и на пороге явилась сама Императрица, полностью одетая, бледная, с темными ободками вокруг прекрасных глаз. "Не спала всю ночь", - понял Орлов.
- Государыня… все готово…
Она смогла лишь кивнуть головой. Но тут же оправилась, с царским достоинством проследовала к ожидавшей ее карете. Она понимала: начинается ее путь - Великой и Самодержавнейшей…

У Григория Орлова, привыкшего к бессонным ночам, на этот раз к утру от жуткого душевного напряжения разболелась голова. Перфильев, обыгравший Григория в пух и прах и перепившийся его вином, то и дело начинал клевать носом. Орлов был совершенно трезв, хотя и изображал всю ночь пьющего.
- Ты не шали, - бормотал Перфильев, спьяну грозя Орлову пальцем, - нам с Государем про тебя все ведомо!
- Что же ведомо? - пожимал плечами Григорий.
- Ты, брат, не думай… нас вокруг пальца не обведешь…
Неожиданно появился князь Барятинский.
- Пора, Гриша!
- Я готов, - спокойно ответил Орлов и встал из-за стола. В этот миг Перфильев повалился со стула на пол и тут же, на полу, захрапел...
Верстах в пяти от столицы встретились кареты Алексея Орлова и князя Барятинского. Лошади, мчавшие Царицу к Петербургу, были все в мыле, Алехан гнал их, не жалея. Казалось, вот-вот падут... Из кареты Барятинского выскочил Григорий Орлов, а навстречу ему уже выходила Государыня. Григорий бросился к ней. Екатерина протянула ему обе руки. Орлов сжал их сильно, даже грубовато. В полных обожания глазах Государыни, Царицы не только России, но и души его, он прочел: "Теперь вместе. Навсегда!" Григорий припал горячей головой к нежным, холеным рукам и готов был оставаться так навечно…
- Поспешайте, - тихо сказал Алехан.
Лошади Барятинского резво понесли Екатерину к Петербургу…

Конный полк подошел к Казанскому собору, перед которым - море народа!
- Виват Катерина! - гудело пространство.
- Виват матка наша! - кричали солдаты, давно к сему готовые. Недовольство немногочисленных противников Екатерины было сломлено под давлением воодушевленного народа.
Гриша Потемкин, подстегнувший солдат своего полка присягать Екатерине, смотрел на выходящую из кареты Императрицу горящими глазами, восторженно улыбался, сердце пело и замирало. Сейчас он присягнет новой Государыне, и, может быть, для него начнется уже совсем иная жизнь…
Ее Величество вошла в собор. Здесь, счастливая, взволнованная, но сумевшая принять на себя подобающий ей ныне вид спокойного царственного величия, уверенная в себе и в преданных своих помощниках, новая властительница России принимала присягу. Мрачный взгляд кидал на нее исподлобья Никита Иванович Панин, воспитатель юного Цесаревича Павла…

Потекли первые дни славного царствования Екатерины. Впрочем, это потом назовут его славным, а сейчас после схлынувшей волны первой радости, кое-кто уже почесывал в затылке: а что, собственно, теперь будет? Сынку-то, Царевичу, Катерина власти не дает... Самодержавнейшая! Мучилась про себя, явно никому не выказывая робости, и сама Екатерина. Да, глубоко верила, не сомневалась ни капли, что дал ей Державную власть Сам Господь по Своему изволению. Ему же и ответ давать. А какой ответ? Вникнув в государственные дела, молодая Царица взялась за голову - тяжелое наследство ей оставили! Не хватает средств, не хватает людей. Мрет русский народ! А кто же строиться, работать, детей рождать будет, создавать богатство и силу славного Российского Государства? И финансы в беспорядке! А флот, армия? Везде, везде порядок надо наводить. Екатерина загоняла Сенат. Заседали, готовили для Императрицы новые подсчеты, новые документы, указы - все пересматривали все.
Послов иноземных приход Екатерины к власти привел в великую растерянность. Ведь еще совсем недавно Петр Федорович подавал несомненную надежду, что позволит европейским Державам диктовать России свои условия. И вот, пожалуйста… Екатерина работала: бумага за бумагой прочитывалась, подписывалась или не подписывалась, доклады внимательно выслушивались, мнение составлялось непременно свое, хотя Екатерина всегда прислушивалась к суждениям соратников - для того и избирала. Одно все поняли очень скоро: Царица видит в своей стране Державу, величием превосходящую все страны, и не успокоится, пока и другие не увидят.
Время летело очень быстро....

В первые недели после переворота сильнее всего болела голова все-таки не у Екатерины. Более всех мучился воспитатель ее сына, Никита Иванович Панин.
Тонкий политик, опытный дипломат чувствовал себя жестоко обманутым. Стыдно и больно себя ощущать будто обворованным!
"Кто же это первый тогда крикнул: "Виват Екатерина, Царица Самодержавная!"? - терзался Никита Иванович. - Уж не Орловы ли? Да, наверное, эти буяны! Впрочем, не все ли равно?"
Все планы рухнули, планы, которые он, умный масон берлинского подчинения, считал почти исполнившимися.
В своих комнатах, в одиночестве, сказавшись больным, он предавался тягостному настроению, говорил сам с собой за мрачным нежеланием иметь в эти минуты собеседника. И как же он не угадал простейшей по сути игры этой впрямь необыкновенной женщины?
- О, она достойная противница, - рассуждал Никита Иванович, нервно потирая пухлую щеку. - Но мы еще с ней, пожалуй, и сработаемся…
Надо отдать должное - не могла Екатерина не понимать, что он, Панин, соглашаясь участвовать в заговоре, отводит главной заговорщице весьма скромное по ее меркам место при Царевиче - регентство. Не могла не догадываться (а если не догадывалась, то уж, конечно, нашептали), что и себе он в будущем отводит то же самое место, уже придумывая, как потеснит Екатерину с регентского кресла. Его любимейший проект ограничения Самодержавной власти по шведскому образцу был Царице известен, и все-таки Екатерина, не сомневаясь, заручилась поддержкой Панина. Что ни говори, она его ценит. А он проворонил! Но кто бы мог помыслить, что она дерзнет на такое! Самодержица… Недооценил. Недооценил и братьев Орловых. Думал, как и все: да что это такое, трактирные завсегдатаи, офицерье… Только что у Гришки физиономия смазливая. И внутренне содрогнулся, увидев в действии Алексея Орлова. В Алехане, привезшем Царицу из Петергофа к месту действия и вскоре занявшем тот же Петергоф с конным отрядом, в Алехане, охранявшим новую хозяйку земли Русской во время "действа", почуял умный Никита Иванович фигуру мощную, государственную, еще нераскрытую, неоцененную. Кроме мощи - уверенная, мертвая хватка, разумение на продуманные четкие действия. Да и старший брат не промах. Не только внешне... Панин понял: они теперь всегда будут при "ней"! Будут охранять Екатерину и ее Самодержавие. И много на них уйдет его крови. Но ничего… еще потягаемся! Павел взрослеет. Уже и сейчас у Цесаревича много сторонников. Из них начала формироваться при дворе группировка, сплотившаяся возле Никиты Ивановича. Много "панинцев" и среди гвардейцев. Судьба помогает - у Царицы давно охладело материнское чувство к сыну, выросшему от нее в изоляции.
- Бедный Царевич Павел! - горестно вздохнул наставник. Никита Иванович искренне полагал, что любит воспитанника. И невдомек ему было, что, настраивая его против матери, ради своих целей играя на личной драме Екатерины, он поступает противно какой бы то ни было любви. Волновало его сейчас только одно: ведь и у Орловых складывается мощная партия. Жди теперь пуха и перьев!
Секретарь ворвался без доклада.
- Никита Иванович! Что за новость! Государь… бывший… Петр Федорович скончался ныне в Ропше.
Панин так и охнул. Вот и не появляйся при дворе, ссылаясь на болезнь! Скоро важнейшие государственные новости от лакеев своих узнавать станешь...
- От чего скончался? - тонкий ум политика уже заработал.
- Господь ведает. Я не знаю, Никита Иванович. Сторожили бывшего Государя в Ропше Пассек, Барятинский, Алексей Орлов…
- Хорошо. Ступайте.
Оставшись один, Никита Иванович принялся шагать по комнате, не в силах совладать с возбуждением, овладевшей его ленивой, обычно неповоротливой натурой. Судьба! Сама судьба решает... Вот так-то. Вот он, козырь! Никто не поверит в естественную смерть Императора. Ни один человек! Ведь лучшего подарка для Екатерины и придумать нельзя. Сам он помер или... Или! Для всех будет только так. А убийца - Алексей Орлов. Вот в это уж все от мала до велика поверят безоговорочно. Как не умертвить законного супруга той, кого прочишь в жены своему брату? Для братца постарался... Дело ясное.
Никита Иванович довольно улыбнулся и, утомившись от непривычного нервного всплеска, тяжело опустился в глубокое кресло. А все-таки приятно иметь такого противника как Екатерина! Царица, несмотря ни на что, ему нравилась, вызывала искреннее уважение, да и против чисто женского ее обаяния устоять было невозможно. Но Орловых надо уничтожать без жалости. В Алехане, лихом преображенце, Панин уже видел главу враждебной "русской" партии, противящейся его замыслам ориентировать Российскую политику на прусское влияние, в чем Панин совершенное искренне видел благо для страны. Тонкий вопрос, тонкий… Что-то сделает Екатерина?

Слухи об удушении Петра Федоровича якобы перепившимся Алексеем Орловым расползлись по Петербургу мгновенно. Все в упоении шептались за спиной Алехана. Где бы Орлов ни появлялся, он ощущал на себе враждебные взгляды, нагло-любопытные или испуганные. Цареубийца! Никто не смел произнести при нем это страшное слово вслух, но все думали именно так. Алексей молчал. Спокойствие и презрение было ответом. Но за презрением скрывалось нечто иное, мучительное и тягостное. Орлов понял: имя его втоптано в грязь. "Неужели навсегда? - думал он в ужасе. - Неужели и потомки меня тем помянут?".
Алексей не ведал, что для потомков явится загадочная записочка, где он вроде бы сам признается в цареубийстве, которую он, однако же, никогда не писал...
Погрустнели Орловы. Григорий впервые в жизни с опаской заглядывал в будущее. А тут еще и дружба с Потемкиным разладилась. Нет, два Григория не рассорились, они продолжали братски любить друг друга, но в последние дни словно заговорили на разных языках. Орлов дивился: Гриша Государыней отмечен, пожалован, произведен в подпоручики, так с чего же он вдруг раскапризничался и на свет белый глядеть не желает? "В монахи пойду!" - одно твердит. Какая муха его укусила?
Государыня же, ближе познакомившись с Гришей, сразу поняла, что перед ней натура колоссальная, самобытная, необходимо лишь развить ее. Потемкин уже съездил с поручением в Швецию, по прибытии был жалован придворным званием камер-юнкера, а потом Царица долго решала, куда бы определить способного юношу. Религиозность Потемкина, странная во время разрастающегося вольнодумства, вера, которую он не скрывал, которой не стыдился, его осведомленность в Церковной истории, натолкнули Государыню на мысль определить его на чиновничью должность в Синод. "А там посмотрим", - решила она.
Но Потемкин не радовался! Если и был весел, то как-то уж чересчур ("словно помешанный", - думал Орлов), а чаще хандрил и от людей запирался. Но Григорий Григорьевич, про себя осуждая друга, не знал, что дело-то Потемкина было вовсе нехитрое. Просто Гриша безумно влюбился…

Глава вторая
Все только начинается

Потемкин замер в дворцовом коридоре. Понимал, что сошел с ума, но ноги приросли к полу. Сейчас здесь должна пойти Екатерина, направляясь в свой кабинет... "Я безумец! Я великий грешник! - ругал себя Гриша. - Как я буду теперь жить?"
Наконец, шорох душистых тканей...
- Что вы делаете здесь, камер-юнкер? - удивилась Екатерина. Но ее голубые глаза смеялись. Что-то (или кто-то, не иначе - бес) подтолкнул Потемкина под колени, он грохнулся в ноги Императрице. Екатерина в изумлении приоткрыла губы, смотрела и ждала, что будет дальше.
- Матушка! - выдавил из себя Гриша. - Казнить прикажите!
- За что казнить тебя?
- За мысли преступные! Не стало мне покоя. И наяву, и во сне - все об одном… Сердце, любовью загораясь, не разбирает, Государыня, величия предмета, им избранного для страсти!
- Ах! - Царица звонко рассмеялась, но Гриша внимательным оком уловил в обожаемом лице тщательно скрываемое смущение. - Возможно ли вам говорить такое, а мне слушать? Мне льстит любовь чистого сердца. Смелость ваша достойна удивления, но ей найдется, полагаю, более полезное применение.
Потемкин опустил голову.
- Хочу умереть за Вас! - прошептал он.
- Зачем же? Мне таковые нужны живехонькими. Милый Григорий Александрович! Думаю, а не подошла ли вам пора жениться? Сосватаем мы вас...
Она не договорила, встретившись взглядом с большими, чуть косящими глазами Потемкина - такими странными, отчаянными и глубокими, что поняла, - веселость неуместна. Ведь и впрямь влюблен, чудной юноша, не на шутку!
"Что же мне с тобой, таким, делать?" - почти в испуге подумала Екатерина.
- Встаньте же, - попросила она ласково. Он не повиновался, и Царица добавила уже строго: - Вы умны. Не позволяйте же впредь себе вещей, не достойных вашей природной сообразительности.
Ушла. Потемкин, не вставая с колен, с мукой глядел ей вослед. "Она любит! - думал отчаянно. - Любит Григория Орлова…"

Екатерина писала за столом, проворно водя по бумаге притупившимся пером. Григорий Орлов полулежал на канапе с книгой в руке. Екатерина наконец поставила точку и обернулась к нему.
- Что, Григорий Григорьевич? Что, Гри Гри! Орел мой! Не скучаешь?
- Какая скука? Подле тебя и солнышка не нужно.
- Льстец!
- Сама знаешь, что не льстец, неправды не люблю.
- Посоветоваться хочу с тобой, голубчик...
- Коли о делах политических, зови Алехана, это он у нас дипломат. А меня сегодня Ломоносов ждет на ужин.
- Что читаешь-то?
- Его же, Ломоносова.
- Чай, поэзия?
- Нет, физика. Михайло Васильевич, матушка, прежде всего светоч наук, а уж потом одописец придворный. А я сейчас, Катерина Алексеевна, в химию да физику по уши влюбился!
Екатерина подавила досадливый вздох. Какая физика, ежели война на носу? Ну да каждому свое. Жаль только, что не выйдет из "Гри Гри" министра. А ведь при его-то способностях...
Взяла чистый лист, снова заскрипело перо. Орлов меж тем книгу положил на колени и о чем-то глубоко задумался.
- Матушка, а что ежели крестьянам собственность даровать? - спросил Императрицу, устремляя на нее задумчивый взгляд с дивана.
- То есть... как же? - не поняла Екатерина, мысли которой были заняты острым вопросом - Польшей.
- Да вот и сам подумываю: как? Попробую. Рабом мужичку быть не годиться - все беды от злоупотребления властью помещика. А без земли мужик не проживет. Земли свои, стало быть, могу я ему как бы внаем давать, а там...
Григорий бросил книгу.
- Матушка, - попросил, - сделай милость, подай бумагу да карандаш!
Екатерина изумилась: ее Гри Гри что-то писать собрался! Дело небывалое.
- Оду сочиняешь?
- Сроду стихами не баловался! С этим к Потемкину надо. Так... мысли некие...
Это были черновые наброски, которые еще пригодятся Григорию Орлову, когда он станет президентом созданного им Вольного экономического общества - первого научного общества России. Экономика хозяйствования привлекала Григория так же, как и физика, теории он мог спокойно проверять на практике, и мысли о даровании крепостным крестьянам лучшей участи с пользой для общего дела возможно было осуществлять в собственных, огромных, по милости Государыни, владениях. Мужички его обожали, граф это знал, и, в свою очередь, умел видеть в человеке любого сословия и состояния прежде всего человека. Много десятилетий пройдет, а потомки мужичков орловских будут хранить благодарную память о братьях...
Екатерина продолжала писать. Мысли об ограничении крепостного права давно волновали и ее, но эта была больная тема, требующая особого раздумья. А сейчас Орлов ее мнения так и не дождался.
Тонкая, едва зримая трещина взаимного недопонимания уже пролегла в их союзе, казавшемся нерушимым...

"Гри Гри" не понимал, почти по-детски удивлялся: столько друзей было, так где же они? Они льстецы вокруг да завистники.
- Осторожнее будь, Гриша, - предупреждал брат Алексей. - Болтают: в Цари метишь. И будто я тебя в сем деле наставляю.
Григорий рассмеялся звонким своим смехом.
- Я?! В Цари? Вот уж пустое! Одна у нас Царица - Екатерина, Государыня Всероссийская. А я орел вольный. Однако же...
Тут он посерьезнел.
- Однако же я русский дворянин и желаю с возлюбленной жить в венчанном браке. Ничего мне не нужно для счастья, кроме благословения церковного.
- О чем ты?! - даже испугался Алехан.
- Венчалась же Государыня Елизавета с Разумовским, графом из простых казаков.
- Так то тайно было! А ты чего хочешь?
Совсем помрачнел Григорий.
- Знаю, чего не хочу: клеветы и позора.
- Терпи, брат, - сурово возразил Алексей. - Я терплю, и ты терпи.
- Да мочи нет! - воскликнул старший Орлов, нервно стиснув эфес шпаги, так, что побелели пальцы. - Кто хочешь нас за глаза поносит почем зря! Ах, знать бы мне, чем любовь моя обернется! Ведь я, Алешенька, ее, Екатерины, по правде, и не стою...
- Да ладно, - поморщился Алексей, - не начинай.
- Верно говорю! Она-то ко мне и впрямь - как к мужу. Слушаться даже старается. А все одно - не угнаться мне за ней. Хоть и орел, а взяла меня к себе под крылышко орлица!
Алексею начинали уже надоедать эти причитания. Но брата так было жаль!
- Да, - согласился он нехотя, - не тебе под бабьим началом быть, это точно. Не таков ты уродился. Но не гневайся. Она - Государыня. Не сладко ей нынче!
- Да я что… Я за нее всю кровь до капельки. Только... больно, Алехан. Понимаешь ли?
- Как не понять.
Григорий несколько мгновений бессмысленно смотрел перед собой.
- Знаешь, Алеша, - тихо заговорил он, - я раньше думал: смерти не боюсь - ничего не боюсь. Ан нет! Страшнее смерти - зависть. Потому что клевету родит. А клевета, завистью порожденная, и после смерти казнит тебя.
- Мне ли не знать, - горько усмехнулся Алексей.
- И то, брат! Страшно, что на тебя всклепали! Тебе еще хуже, чем мне.
- Я терплю, и ты терпи, - повторил Алехан. - Такова уж судьба. Люби ее, береги ее! Пойми, не простую бабенку тебе Господь даровал - Царицу.
Тут же вспомнилось старшему Орлову, как августейшая возлюбленная вопросила однажды с ласковой усмешкой: "Что, мой орел, нелегко Царицу любить?"
Ох как нелегко!

Успокоение было в молитве. Развлечение - в науке и охоте. Старый, больной уже Ломоносов искренно полюбил высокопоставленного молодого друга, ходатайствующего за него перед Государыней. Благодарил.
- Подал ты мне руку помощи на старости лет, Григорий Григорьевич, пока жив - буду за тебя Бога молить. Да жить-то, видать, еще недолго... Не возражай, граф! Тебе бумаги свои оставлю. Талантлив ты, Творец тебе даровал рвение к наукам. Да только при Дворе обитая, чай, не просто ученым соделаться?
Ломоносов с юности слыл человеком прямым, нелукавым. Это-то больше всего и нравилось Григорию в нем.
- Дело лишь в лености моей превеликой, - прямо ответил Орлов на его вопрос. - Государыня ругает меня: за что ни возьмусь, ничего, мол, до конца не довожу.
- Да полно, наговариваешь на себя, граф.
- Слишком лестного вы мнения обо мне, Михайло Васильевич. Вы - светило науки нашей, гордость русская... Я-то кто против вас?
- Ты... орел ты, Григорий Григорьевич!
"Любитель чистых муз, защитник их трудов,
О взором, бодростью и мужеством Орлов..."
- Михайло Васильевич! - растроганный Григорий обнял Ломоносова.

А потом была охота... Расслабился Григорий. Вновь, почудилось, вернулись беззаботные деньки. Орловы пригласили с собой нескольких бывших приятелей. Получалось - большую оказали честь. Но в охотничьем азарте забылись чины, забылось нынешнее различие в положении. Удача сопутствовала. Старший Орлов, разгоряченный, раззадоренный, был сейчас диво как хорош.
- Эх, порадуем матушку добычей!
Прозвучал выстрел... сзади, из-за деревьев. Григорий вскрикнул - скорее не от боли, а от изумления. Тут же окрасился кровью рукав дорогого камзола. Рядом уже был брат Алексей.
- Гришка, что с тобой? Скорее в карету!
- Ничего, - успокаивал Григорий, рассматривая кровь на пальцах, которые прижимал к раненой руке. - Зацепило только. Глупости.
- Нет, Гриша, это не глупости! - сурово проговорил Алехан.
На лица сопутствующих Орловым офицеров страшно было смотреть - так они побелели и исказились от страха.
"Кто из них? - думал Алексей. - Эге, а одного-то недостает!"
Недоставало самого молоденького - семнадцатилетнего поручика Преображенского полка. В голове младшего Орлова мгновенно вырисовалась картинка, как мчится, сломя голову, мальчишка через кусты, как скачет прочь на быстрой лошади... "Не уйдешь!" - подумал с гневом.
- Разыскать, догнать... - уже срывалось с губ Алехана. Но его прервал повелительный голос:
- Не сметь! Мстить за себя не буду никогда. Убить меня хотел - Господь ему судья.
- Что ты говоришь, Гриша! - Алексей так и ахнул. - Да не в тебе в одном дело! Пойми, это преступление государственное...
- Перестань, Алеша. Будет так, как я сказал. И Государыня об этом узнать не должна. Обещайте мне все! Шальной выстрел, случайный...
Обещали. А младший Орлов, сам перевязывая в карете руку брата, еще долго ворчал:
- В Государыню это был выстрел, пойми! Ее враги крамолу замышляют. Павла-Царевича сторонники...
Григорий молчал, уйдя в себя. Он не слушал брата. Душевная рана ощущалась больнее телесной...


1 | 2 | 3 | 4 | 5


Марина Кравцова, Copyright © 2002


 

 
 
 
 
TopList ЧИСТЫЙ ИНТЕРНЕТ - logoSlovo.RU
 
 

Спонсор проекта VINCHI GROUP: производство, размещение и модернизация web-ресурсов

Copyright © 2002 Православный вэб-комплекс ЗОДЧЕСТВО